Либеральный душка


Каждый год на святках чернопупские губернские дамы и чиновники губернского правления дают с благотворительною целью любительский спектакль. Прошлогодний спектакль вышел неудачен, так как распорядительская часть была в руках старшего советника Чушкина, “бурбона”, урезавшего наполовину пьесу и не дававшего воли рассказчикам. В этом же году любительский персонал запротестовал. Выбор пьесы дамы взяли на себя, внешняя же часть и выбор рассказчиков, певцов и распорядителей танцев были поручены чиновнику особых поручений Каскадову, человеку молодому, университетскому и либеральному.

– Кого же выбрать, господа? – рассуждал в одно декабрьское утро Каскадов, стоя посреди присутствия и подбоченясь. – Распорядителями танцев будут жандармский поручик Подлигайлов, ну… и я, конечно. Из мужчин петь… я, ну и, пожалуй, жандармский поручик Подлигайлов… У него баритон прелестный, но, между нами говоря, грубый… Кто же будет в антрактах рассказывать?

– Тлетворского назначьте… – сказал столоначальник Кисляев, чистя спичкой ногти. – В прошлом годе он, шельма, превосходно рассказывал… Одна рожа чего стоит! Пьет, каналья, но… ведь все таланты пьют! И Рафаэль, говорят, пил!

– Тлетворский? Ах да, помню… рассказывает недурно, но манера… манера! Никифор, позови сюда Nлетворского!

Вошел высокий, сутуловатый брюнет с всклоченной гривой, большими красными руками и в рыжих панталонах.

– Садитесь, Тлетворский! – обратился к нему Каскадов, сморкаясь в раздушенный платок. – У нас, видите ли, опять затевается спектакль… Да вы садитесь! Бросьте вы это, никому не нужное, китайское чинопочитание. Будем людьми! Нуте-с… В антрактах и после спектакля, по примеру прошлого года, предполагается чтение… Нуте-с…, а рассказчиков и чтецов у нас в Чернопупске совсем нет… Я, пожалуй, мог бы прочесть что-нибудь, ну… и жандармский поручик Подлигайлов читает недурно, но нам решительно некогда! Приходится опять к вам обратиться… Не возьметесь ли, голубчик?

-. Пожалуй, – потупился Тлетворский. – Но ежели, Иван Матвеич, будут стеснять, как и в прошлом году, то выйдет один только смех!

– Ни, ни… Свобода полная! Полнейшая, батенька! Читайте что хотите и как хотите! Потому-то я и взял на себя распорядительство, чтобы дать вам свободу! Иначе бы я не согласился… Не стесняйтесь ни выбором, ничем, одним словом! Вы прочтете что-нибудь… расскажете анекдот… стишки, вообще…

– Это можно… Из еврейского быта можно будет что-нибудь…

– Из еврейского? Превосходно! Прекрасно, душа моя! Впрочем… удобно ли это будет? Дело в том, батенька, что на вечере будет Медхер с дочерями… Выкрест, но все-таки неловко… Обидится… Вы что-нибудь другое…

– Ты хорошо про немцев рассказываешь, – пробормотал Кисляев.

– Пожалуй… – согласился Каскадов. – Возьмите немецкий быт… Только, тово… и это едва ли будет удобно… Ее превосходительство немка, урожденная баронесса фон Риткарт… Нельзя, милейший! Стеснять себя, конечно, не следует, но все-таки не мешает быть осторожным. Время такое, между нами говоря, всякий любит все на... свой счет принимать… В прошлом году, например, вы рассказали, между прочим, анекдот из армянского быта, где, помните, жители Нахичевани говорят: “Дайте нам ваш кишка, а когда, бог даст, у вас будет пожар, то мы вам два кишка дадим”. Что тут обидного? А ведь обиделись!

– Страшно обиделись! – подтвердил Кисляев.

– “Знаем, говорят, про какой это он Нахичевань рассказывает!” А барышни при слове “кишка” краснели. Разберите вы тут, что прилично и что неприлично! Осторожность и осторожность! Например, хоть русский народный быт взять… горбуновское что-нибудь… Великолепная вещь! Восторг! Но нельзя: его превосходительство находит, что это “издевательство над народом”! Он отчасти прав, но… ужасное время, между нами говоря! Черт знает какое время!

– Можно будет, знаете ли, прочесть что-нибудь некрасовское… “И на лбу роковые слова: продается с публичного торга!” Отлично!

– Ни, ни… ни! – растопырил руки Каскадов. – Вечер будет семейный… дамы, девицы, а вы – роковые слова! Что вы, батенька! И не думайте! И без крайностей можно обойтись! Вы что-нибудь этакое не тенденциозное, нейтральное… этакое что-нибудь легонькое…

– Что же легонькое? Нешто толстовскую “Грешницу”?

– Тяжеловато, батенька! – поморщился Каскадов. – “Грешница”, последний монолог из “Горе от ума”… все это шаблонно, заезжено и… полемично отчасти… Выберите что-нибудь другое… И, пожалуйста, не стесняйтесь! Выбирайте что хотите… что хотите!

Тлетворский поднял вверх глаза и задумался. Кисляев поглядел на него, вздохнул и презрительно покачал головой.

– Стало быть, ты безнравственный человек, – проворчал он, – ежели не можешь придумать что-нибудь нравственное!..

– Тут дело не в нравственности, Захар Ильич! – заступился Каскадов. – Тлетворский односторонен – это правда!

Тлетворский покраснел и почесал себе глаз.

– Зачем же вы меня зовете, ежели я безнравственный и односторонний? – проговорил он, поднимаясь и направляясь к двери. – Я не напрашиваюсь.

По уходе Тлетворского Каскадов зашагал.

– Не понимаю я таких людей, Захар Ильич! – заговорил он, ероша свою прическу. – Клянусь богом, не понимаю! Я сам не рутинер, не отсталый… либерал даже и страдаю за свой образ мыслей, но не понимаю я таких крайностей, как этот господин! Я, ну и… жандармский поручик Подлигайлов слывем за вольнодумцев… общество косится на нас… Его превосходительство подозревает меня в сочувствии идеям… И я не отказываюсь от своих убеждений! Я либерал! Но… такие люди, как этот Тлетворский… не понимаю! Тут уж крайность, а крайних людей я, грешный человек, не выношу! Сам я не консерватор, но не выношу! Осуждайте меня, называйте рутинером… чем хотите, но не могу я протянуть руки господам à la Тлетворский!

Каскадов в изнеможении опустился в кресло и задумался…

– Прогнать, вот и все! – пробормотал Кисляев, прикладывая от нечего делать к манжетке печать. – Прогнать… вот и… все!.. вот… и все!




Либеральный душка