Малыш Рысту


Далеко-далеко, там, где небо с землей сливается, на подоле синей горы, на берегу молочного озера жил мальчик. Ростом он был с козленка. Из двух беличьих шкурок мальчик сшил себе шапку, из козьего меха – мягкие сапожки. Лицо у него было, как луна, круглое, и он никогда не плакал.
Язык птиц и зверей мальчик хорошо понимал, пчел и кузнечиков внимательно слушал. Он и сам то зажужжит, то застрекочет, то как птица защебечет, то зажурчит, как родник. Дунет мальчик в сухой стебель – стебелек поет, тронет мальчик пальцем паутинку – она звенит.
Вот однажды ехал мимо молочного озера хан Ак-каан верхом на белом коне. Услыхал Ак-каан нежный звон.
“Это не птица поет, не ручей бежит”, – подумал хан.
Перегнулся он через седло, раздвинул кусты и увидал круглолицего мальчика. Малыш сидел на корточках, дул в сухой стебель, и стебель пел, словно золотая свирель.
– Как тебя зовут, дитя?
– Мое имя Рысту-Счастливый.
– Кто твой отец, где мать? Кто тебя кормит, кто поит?
– Отец мой – синяя гора, мать моя – молочное озеро.
– Хочешь быть моим любимым дитятей, Рысту? Я сошью тебе соболью шубу, дам тебе проворного иноходца, подарю серебряную свирель. Садись, малыш, на круп моего коня, обними меня покрепче, и мы помчимся быстрее ветра к моему белому шатру.
Рысту прыгнул на круп коня, обнял хана Ак-каана, и конь помчался быстрее ветра.
Было у хана двое детей: сын Кез-кичинек и дочь Кара-чач.
Услыхали они ржанье коня, выбежали навстречу отцу, стремя поддержали, коня расседлать помогли.
– Что ты привез нам, отец?
Хан Ак-каан схватил Рысту за шиворот, поставил его перед своими детьми:
– Вот какой привез вам подарок! Дайте ему мою серебряную свирель, и он будет играть вам свои песенки и днем и ночью.
Но Рысту играть на серебряной свирели не захотел. Он от обиды слова вымолвить не мог.
– Не хочешь моих деток потешить? – рассердился хан. – Будешь, непокорный мальчишка, мой белый скот пасти!
И вот днем без отдыха, ночью без сна перегонял Рысту с пастбища на пастбище ханские стада, искал, где трава слаще, где вода чище. Летом солнце нещадно малыша жгло, зимой мороз пробирал до костей. Мягкие сапожки его скоробились, легкая шубенка присохла к плечам, глаза научились плакать.
Но никто ему слез не отер, никто с ним не заплакал.
Однажды зацепился малыш сапожком за сухой корень, споткнулся и упал лицом в траву. А встать не может, ослаб…
Лежит он и слушает, о чем шмели жужжат, о чем муравьи беседуют.
– Когда этот мальчик на синей горе жил, он плакать не умел.
– О чем же теперь плачет он так горько!
– Ноги его стертые болят, руки его натруженные устали.
– Да, тяжело ему день и ночь за стадом ходить.
– А сказал бы он, как перепел детям своим говорит: “Пып!” – и коровы, как перепелята, не сдвинулись бы с места.
– А крикнул бы он, как коростель кричит: “Тап-тажлан!” – и коровы поиграли бы с ним на лугу.
– Пып! – молвил Рысту по-перепелиному.
Коровы тут же легли.
– Тап-тажлан!
Коровы поднялись с... травы, плясать начали.
Теперь малыш опять повеселел. Он сидел на берегу реки и щебетал, играя с береговыми ласточками. А коровы песни пели и плясали на лугу.
Узнал об этих забавах хан Ак-каан, как туча, посинел, как гром, загремел:
– Коров пасти не хочешь? Будешь масло сбивать.
Поставили малыша к большому чану с молоком, дали в руки длинную палку-мутовку и заставили крутить ее день и ночь. Руки мальчика отдыха не знали, сомкнуть глаза он ни на миг не смел.
Семья хана, его гости, даже слуги ели лепешки с маслом, а малыш Рысту и сухой лепешки никогда не видал.
– Хочешь – угощу? – засмеялась Кара-чач. – Сыграй на серебряной свирели! Вот лепешка, вот свирель.
– Это я принес свирель! – закричал Кез-кичинек.
– Нет, я! – крикнула девочка и вцепилась брату в волосы.
Тот размахнулся, хотел было ударить ее, но Рысту сказал:
– Пып!
И рука девочки прилипла к волосам брата, рука мальчика к плечу сестры.
– Что с вами, дети мои? – заплакала ханша, обнимая сына и дочку. – Почему такая беда с вами случилась? Лучше бы этот мальчишка к палке-мутовке прилип!
– Пып! – тихонько прошептал Рысту, и ханша прилипла к своим детям.
Пришел домой хан:
– Что случилось? Почему все плачут, а ты один смеешься, непокорный Рысту? Отвечай, что с моей ханшей? Что с моими детьми? Не ответишь – нож возьму, голову твою отрублю, пику возьму – сердце твое проколю!
– Пып!
И хан остался стоять рядом с ханшей, в одной руке пика, в другой нож.
А малыш Рысту бросил палку-мутовку, толкнул ногой большой чан, поднял сухой стебелек, дунул в него и запел, как порхающая в небе птица.
Слушая эту песенку, хан дрожал, как мышь, ханша стонала, как большая лягушка, дети тихо плакали.
Пожалел их малыш, правую руку вверх поднял.
– Тап-тажлан! – крикнул он.
Хан, ханша, Кез-кичинек, Кара-чач – все четверо в ладоши захлопали, ногами затопали, приплясывая, из аила [Аил – жилище, шатер, сложенный из коры лиственницы или березы. Пол в аиле земляной, посредине костер, над костром дымоходное отверстие.] выскочили.
А счастливый Рысту на золотой ханский помост взошел. Один раз поскользнулся, в другой кувыркнулся, рассердился на самого себя, самому себе “Пып!” сказал и тут же к золотому помосту прилип.
Посидел-посидел, кругом поглядел – белый чистый войлок ханского шатра туго натянут на прочные жерди. Небо только через дымоходное отверстие увидеть можно – маленький синий клочок, величиной с ладонь.
Душно стало малышу в ханском шатре на золотом помосте.
– Тап-тажлан! – сказал он.
Помост подпрыгнул – малыш подскочил! Да так высоко, будто на крыльях взлетел, через дымоходное отверстие наружу вылетел. Перекувыркнулся, упал, на ноги встал и побежал к молочному озеру, к синей горе. Прибежал, молока из озера ладонью зачерпнул, разок-другой глотнул, улыбнулся, на синей горе шалаш себе поставил. Там и поныне живет.
Поет свои счастливые песни, играет на стеблях цветов, будто на свирели, паутинные нити пальцами перебирает, и паутинки в ответ тихим звоном звенят.
Эти песни, посвист, звон каждый может услышать, кто к тому месту, к той черте, где небо с землей сливается, подойдет.




Малыш Рысту