О Горе-горянине Даниле-дворянине


Горе-горянин, Данило-дворянин – жил он у семи попов по семи годов, не выжил он ни слова гладкого, ни хлеба мягкого, не то за работу получил; и пошел он в новое царство лучшего места искать. И палася ему навстречу бабка голубая шапка: “Куды, – говорит, – Горе-горянин,

Данило-дворянин, путь-дорогу держишь?” Отвечает ей Горе-горянин, Данило-дворянин: “Жил я у семи попов по семи годов, да у дядюшки князя Владимира девять лет; не выжил я ни слова гладкого, ни хлеба мягкого, не то за работу получил”. – “Что дашь от добра? – говорит ему бабка голубая шапка. – Доведу тебя до места хорошего. Будешь ли, – говорит, – поить-кормить, при смерти в зыбке качать?” – “Буду, – говорит Данило-дворянин, – кормить-поить, при смерти в зыбке качать”. И пошли они вместях, и довела она его до места хорошего; вот и дошли они до двора: двор как город, изба как терем, комли не отрублены, вершины на сарай загибаны.

Вот она и поставила его под окошечко, а сама в палаты вошла. В палатах живет одна себе Настасья-царевна; вот наша бабка голубая шапка вошла, помолилась, на все четыре стороны поклонилась, а Настасье-царевне в особицу. “Эка, Настасья-царевна! Какая ты, – говорит, – хороша-пригожа, а живешь ты одна!” – “Как быть бабушка! – говорит Настасья-царевна. – Уж так привелось; нет никого, так живешь и одна; что делать?” – “Вот, – говорит бабка голубая шапка, – я тебе привела молодца; поглянется ли?” Сейчас в околенку брякнула, он и бежит в покои. Прибежал он в покои, богу помолился, на все четыре стороны поклонился, Настасье-царевне в особицу. Вот он Настасье-царевне и приглянулся, и стала она с ним жить да поживать.

Вот она с ним живет долго ли, коротко ли, и посылает его к дядюшке князю Владимиру: “Зови его в тысяцкие, жену его Оброксу в сватьи; надоть, – говорит, – нам с тобой обвенчаться”. Вот он сейчас обувался-одевался и прибежал к дядюшке князю Владимиру. Прибежал он к дядюшке князю Владимиру в терем, богу помолился, на все четыре стороны поклонился, а князю Владимиру на особицу. Вот он и говорит: “Дядюшка князь Владимир! Милости просим к Настасье-царевне в тысяцкие, жену твою Оброксу в сватьи, надоть нам с ней обвенчаться”. У дядюшки князя Владимира сидят в это время гости енаралы за столом и говорят ему: “Дядюшка князь Владимир! За экого чужестранного ладишь ты отдать Настасью-царевну; нет ли у нас людей хороших? Накинь на его такую службу, чтоб ему ввек не сделать”. – “А какую же, – говорит, – накину я на него службу?” – “А такую, – говорят, – чтобы к утру выстроил церковь”.

Вот он и пошел домой кручинен-невесел, головушку повесил. Вот Настасья-царевна встречает его и говорит: “Что ты, Горе-горянин, Данило-дворянин, кручинен-невесел, головушку повесил? Разве тебя, – говорит, – дядюшка князь Владимир царским питьем обошел или бранным словом нашел?” – “Нет, – говорит Горе-горянин, Данило-дворянин, – и бранным словом не нашел и питьем царским не обошел; а енаралы на меня службу накинули”. – “А какую, – говорит, – службу?” – “А такую службу: приказали к утру церковь изготовить”. – “Не твоя печаль, не тебе и качать! – говорит Настасья-царевна. – Молися спасу, ложися спать; утро вечера мудренее”. Вот он спасу помолился и спать повалился, а Настасья-царевна вышла на круто красно крыльцо, скричала богатырским голосом, засвистала молодецким посвистом: “Служки, няньки, верны служанки! Кто деревины вези, кто строй станови, чтоб к утру церковь поспела”. Вот как словом, так и делом; сейчас церковь готова. Вот она и встает утром ранешенько: “Ставай; – говорит, – Горе-горянин, Данило-дворянин! Пора тебе идти к дядюшке князю Владимиру, зови его в тысяцкие, жену его Оброксу в сватьи; нам надоть с тобой обвенчаться: церковь готова”

Вот он и ставал утром ранешенько, умывался, обувался, одевался скорешенько и побежал к дядюшке князю Владимиру. Вот он и прибежал туда; богу помолился, на все четыре стороны поклонился, а князю Владимиру на особицу, и говорит: “Дядюшка князь Владимир! Милости просим к Настасье-царевне, тебя в тысяцкие, жену твою Оброксу в сватьи; надоть нам с ней обвенчаться: церковь готова”. Гости енаралы опять говорят дядюшке князю Владимиру: “За экого чужестранного человека ладишь ты отдать Настасью-царевну; нет ли у нас людей хороших? Накинь, – говорят, – на его службу такую, чтобы ему ввек не сделать”. Вот он и говорит: “А какую-такую я на его службу накину? Совсем я никакой не знаю”. – “А такую, – говорят, – службу накинь, чтобы к утру, к свету, мост он состроил: мостовины на три стороны, тесом на четыре, гвоздьем прибитые, по краям были бы перилы точены, головушки позолочены; на кажной головушке сидели бы птицы-пташечки и разными голосами пели”.

Вот Горе-горянин, Данило-дворянин пошел опять к своей Настасье-царевне кручинен-невесел, головушку повесил. Настасья-царевна его встречает и говорит: “Что ты, Горе-горянин, Данило-дворянин, оченно кручинен-невесел, головушку повесил? Али тебя дядюшка князь Владимир царским питьем обошел или бранным словом нашел?” – “Нет, – говорит, – и бранным словом не нашел и питьем царским не обошел; а как же мне веселу быть? Великую службу накинули на меня енаралы”. – “Какую же службу накинули на тебя?” – спрашивает его Настасья-царевна. “А такую, – говорит он, – велели мост к утру, к свету, построить – мостовины на три стороны, тесом на четыре, гвоздьем прибитые, по краям были бы перилы точены, головушки позолочены; на кажной бы головушке сидели птицы-пташечки, разными голосами пели”. Вот она и говорит: “Спасу молися и спать... ложися: не твоя печаль, не тебе и качать! Утро вечера мудренее”. Вот он спасу помолился и спать повалился. Вот Настасья-царевна выходит на круто красно крыльцо, скричала богатырским голосом, засвистала молодецким посвистом: “Служки, няньки, верны служанки! Сбегайтесь, сряжайтесь со всех четырех сторон; кто мостовины вези, кто теши, кто перила точи, золоти, кто птиц имай и на головушки сади”. Вот и сделался такой шум, гром, визготок, что дядюшка князь Владимир и окошко затворил, подумал, что преставление свету будет. Вот как словом, так и делом состроили мост. Вот и будит Настасья-царевна и говорит: “Ставай, Горе-горянин, Данило-дворянин! Пора идти к дядюшке князю Владимиру, зови его в тысяцкие, жену его Оброксу в сватьи; надоть нам с тобой обвенчаться, а мост готов – хоть царю по нем кататься, так не стыдно!”

Вот он ставал ранешенько, одевался скорешенько, умывался, обувался и побежал. Вот он и прибежал туда, богу помолился, на все четыре стороны поклонился, а князю на особицу, и говорит: “Дядюшка князь Владимир! Милости просим к Настасье-царевне; тебя в тысяцкие, жену твою Оброксу в сватьи; надоть нам с ней обвенчаться, а мост готов – хоть царю кататься по нем, так не стыдно!” Гости енаралы опять говорят: “За экого чужестранного ладишь ты отдать Настасью-царевну; нет ли у нас людей хороших? Накинь на его службу такую, чтоб ему не сделать и ввек”. – “А какую же я накину на его службу?” – “А такую, – говорят, – вели ему шубу сшить из сорока сороков черных соболей; соболи не чинены, шелки не виты, золото не лито, а шуба была бы сошита”.

Вот Горе-горянин, Данило-дворянин пошел опять к своей Настасье-царевне кручинен-невесел, головушку повесил. Вот и встречает его Настасья-царевна и говорит: “Что ты, Горе-горянин, Данило-дворянин, кручинен-невесел, головушку повесил? Али тебя дядюшка царским питьем обошел или бранным словом нашел?” – “Нет, – говорит, – и царским питьем не обошел и бранным словом не нашел, а как же мне веселу быть? Великую службу накинули на меня енаралы”. – “А какую же?” – говорит Настасья-царевна. “А такую, – говорит, – велели сшить шубу из сорока сороков черных соболей, соболи не чинены, шелки не виты, золото не лито, а шуба была бы сошита”. Вот она и говорит: “Спасу молися и спать ложися, не твоя печаль, не тебе и качать! Утро вечера мудренее”. Вот он богу помолился и спать повалился. Вот Настасья-царевна выходит на красно круто крыльцо, скричала богатырским голосом, засвистала молодецким посвистом: “Служки, няньки, верны служанки! Кто соболи чини, кто шелки вей, кто золото лей, кто шубу шей, чтобы шуба к утру была сошита”. Вот сейчас служки, няньки, верны служанки только тряхнули – шуба готова! Вот Настасья-царевна и будит его. “Ставай, – говорит, – Горе-горянин, Данило-дворянин, в божью церковь к заутрене!” – и подала ему три золотые яичка: первым с попом похристосоваться, вторым с дядюшкой князем Владимиром. “А третье береги, – говорит, – чем жить!”

Вот он и приходит в божью церковь к заутрене о Христовом дне; людно народу в церкви, не пущают его: “Бодер очень!” – говорят. Вот он сейчас рукой пихнул, другой толкнул – народу лежит две улицы; он прошел наперед, стоит да молится. Вот это дядюшка князь Владимир усмотрел, посылает енарала: “Поди, – говорит, – спроси: что это за человек, из чьих родов, из каких городов, зачем приехал, что ему надоть?” Вот енарал пришел перед его, поклон отдал и стал его спрашивать. Он отворотился, да и рассмеялся: “Вот, – говорит, – брюханье! Не узнали же – службу-то прежде накидывали”. Вот приходит время христосоваться; он с попом похристосовался, с дядюшкой князем Владимиром тоже, а третье яичко в пазухе держит. Вот вышли из церкви. Бежит по буеву

Гришка фурлатильный, черненький, маленький, хроменький, на одной ножке поскакивает, ищет борца против себя молодца. Вот он Горе-горянин, Данило-дворянин третье яичко выхватил, годил в лоб, угодил в грудь, сшиб его с ног, бил, топтал, волочил, как барана в крови сделал.

Вот он приходит домой к жене; та его спрашивает, где яичко девал? “Первым яичком, – говорит он, – с попом похристосовался, вторым с дядюшкой князем Владимиром, а третье… Есть у вас здесь какой-то мошенник Гришка фурлатильный, черненький, маленький, хроменький, на одной ножке поскакивает, ищет борца против себя молодца; я шиб его в лоб, угодил в грудь, бил-топтал, волочил, как барана в крови сделал”. – “Ну и черт с ним! Так ему и надоть!” – говорит Настасья-царевна. Вот она сходила в горенку, вынесла оттуда два золотые яичка, себе взяла, ему дала – похристосовались. Опять его посылает к дядюшке князю Владимиру – звать его в тысяцкие, жену его Оброксу в сватьи: “Надоть нам с тобой обвенчаться”.

Вот он побежал. Вот и приходит, богу помолился, на все четыре стороны поклонился, а князю Владимиру на особицу: “Милости просим, – говорит, – к Настасье-царевне – тебя в тысяцкие, жену твою Оброксу в сватьи; а енаралам твоим ничем меня не загонить”. Вот он и сказал: “Сейчас пару коней вороных запрягу да и еду; ступай, – говорит, – домой, сряжайся да обряжайся”. Вот он приходит домой, с Настасьей-царевной сряжались да обряжались. Дядюшка князь Владимир приехал, ни пива варить, ни вина курить – все готово! Веселым пирком да и за свадебку; обвенчались, стали жить да поживать да добра наживать. Я там был, пиво пил, по усам текло, в рот не попало; дали мне колпак – стали в шею толкать, дали мне шлык – я в подворотню и шмыг!



1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (No Ratings Yet)
Loading...

О Горе-горянине Даниле-дворянине