Снежный болван


– “Вон! вон!” – лаяла старая цепная собака на снежного болвана.

– “Чего ты злишься?” – спросил снежный болван.
– “Как тут не злиться! – Вишь какой несносный холод”, – ворчала собака.
– “Напротив! Что может быть приятнее мороза, который щемит мое тело до того, что я слышу приятный треск в моих бессуставных членах возражал снежный болван. Вот ветры мне докучают, от них мне делается тошно и я скоро худею. А эта противная, красная, пучеглазая образина, она ужасает меня своими калеными иглами. При виде ее я потею от страха. Ах, какое ужасное мучение перенес я сегодня! за что она меня терзает? смотри, пол шкуры сняла она с меня!” – Это он говорил про солнце, которое только что начинало опускаться за горизонт.
Солнце село, а на место его в голубом воздухе поднялся месяц, круглый, светлый, чудесный!
– “Ах, смотри! вон оно поднялось опять с другой стороны!” – в ужасе сказал снежный болван.
– “Эх! Эх! Какой же ты необразованный снежный чурбан: принял луну за солнце!” Вот что значит, неуч, тьма! – подумала собака
“Однако ж, что это значит? Что сделалось с пучеглазым?… Бельма что ли затянули ему зрачки: он так пасмурно смотрит на меня, – видно ему совестно стало обижать меня. Ну, пусть он себе там висит да светит кому угодно, я сам белый и могу себя видеть даже в темноте. – Однако ж, какая скука стоять на одном месте, и как это делается, чтобы сойти с места?…”
– “Эй ты! воу-воука! Ходячая тварь, чего дерешь попусту горло, слышь! Мне хочется знать, как это делается, чтобы сойти с места? Мне очень захотелось двигаться. Если бы я только мог двигаться, я бы теперь пошел кататься по льду там внизу, с этими школьниками, которые поминутно падают. Вот-те на!.. Один уж себе и нос расквасил; что это у него за красная вода течет из носа?”
– “Это кровь! – отвечала собака; – я знаю кровь, я не раз пускала кровь тем мальчишкам которые меня дразнили, когда я была в барских покоях. За то я теперь на цепи! – проворчала собака и залаяла: – “Вон! вон! Вишь как я охрипла, уж не могу более выговорить как следует: вау! вау!.. Ты хочешь бегать? А вот погоди, солнце скоро тебя научит, и ты побежишь туда, где мальчики катаются по льду; я уже это видела в прошлую весну, и раньше того, как твои сродники убегали в русло, я им в след кричала вон! вон! И они убрались вон.”
– “Погоди! ты говоришь, что тот, который вон там, на верху, плавает, научит меня бегать? правда, он давеча убежал, когда я смотрел на него пристально, а теперь опять лезет с другой стороны”.
– “Ты ничего не смыслишь! – отвечала цепная собака, – и не диво, тебя смастерили-то недавно. Этот, что ты видишь там, на небе, это месяц, а тот, который снял с тебя пол шкуры и ушел, это было солнце; завтра оно опять придет; уж оно тебя научит как сбежать вниз в канаву.. – Ох! скоро будет перемена погоды: я уже слышу это по своей задней левой ноге: когда у меня ноет и болит, погода должна перемениться, это – верно!”
– “А, я начинаю тебя понимать! Ты намекаешь на эту штуку, что днем сняла с меня шкуру и научит меня бежать? О! я предчувствую что-то недоброе; неужто оно хочет моей погибели?”
– “А ты, болван, думаешь весною, летом и осенью здесь стоят? Вон! вон! – лаяла цепная собака, повернувшись три раза вокруг самой себя, и заползла в свою конуру спать.
К утру погода, в самом деле, переменилась. Сырой туман покрыл вокруг все предметы, так что из будки цепная собака не видела снежного соседа своего; потом задул пронзительный ветер и разогнал туман. Вслед за тем снежный болван показался и улыбнулся собаке, что значило: доброе утро-Барбос, но продрогшая собака от сырой стужи и холода ворчала, и делала гимнастические упражнения.
Взошло солнце, и настала прелестная погода. Деревья и кустарники были покрыты инеем, они походили на коралловый лес, и, казалось, были унизаны сверху донизу сверкающими белыми цветами. Многочисленные и тонкие ветки, скрытые летом под густотой листьев, все теперь были на виду. Они своею сияющей белизною походили на кружевную ткань; с каждой ветки лилось сияние. Плакучая береза покачивалась от ветра; казалось, в ней была жизнь как во всех деревьях летом. Это было чудесно! А когда блеснуло солнце, Боже мой! Как тут все засверкало и засияло, точно, будто брильянтовая пыль играла на всем; по снеговому ковру сияли большие алмазы, а между ними горели бесчисленные мелкие огоньки ярче самого белого снега.
– Молоденькая пансионерка прибежала в сад с молодым юношей; они остановились недалеко от снежного болвана и любовались, глядя на сияющие деревья.
– “Это чудо как хорошо! Летом не увидишь ничего лучше этого!” – говорила она, и глаза ее блистали радостью.
– “Да, и такого дурака, как вот этот, конечно, не увидишь летом”, – отвечал молодой студент, указывая на снежного болвана. – “Он просто бесподобен!”
Молодая девушка засмеялась, кивнула головкой снежному болвану и пустилась плясать со своим приятелем по снегу, который хрустел и скрипел под их ногами; потом они скрылись в доме.
– “Кто эти двое?” – спросил снежный болван у цепной собаки, – “ты дольше меня живешь на здешнем дворе, не знаешь ли ты их?”
– “Знаю ли я этих двух? ваф! ваф!.. как не знать? Она меня всякий день гладит по головке, а он всегда бросает мне говяжью кость. Зато я их обоих не кусаю, я помню добро!”
– “Да кто же они такие?” – спросил снежный болван.
– “Влюбленные господа!” – сказала в ответ собака. Они хотят поселиться вон в этой хижине и будут вместе глодать кости. Эх!... Вон, вон!”
– “Как! Разве они такие же создания, как мы с тобою?” – спросил снежный болван.
– “Мы?… Ты всего-то без году только неделю живешь на свете. Молчи лучше и не спрашивай. С тобою трудно говорить, снежная голова, я это вижу. Я всех знаю в здешнем доме; было времечко, когда я не лежала здесь на холоду, да на цепи. Вон! Вон! Бррр… как холодно!”…
– “Славный холод! я весел, когда холодно” – говорил снежный болван. – “Рассказывай, рассказывай пожалуйста! только не греми так цепями; меня просто передергивает, и тело мое сыплется, когда ты это делаешь”.
– “Так слушай же… Вон! вон!” – залаяла цепная собака: – “Когда я была маленьким щенком, тогда я лежала на бархатном стуле там, наверху, в хозяйском доме и часто валялась на коленях у самой госпожи; мне говорили тогда: какая хорошенькая собачка! Баловали, мордочку и лапки вытирали вышитым батистовым носовым платком; звали меня: Ами! Милый Ами! Душка Ами! Но когда я стала для них, там наверху, слишком велика, меня подарили ключнице. Я перешла в подвальный этаж. Ты можешь со своего места заглянуть в комнату, где я жила барыней. Правда, это место было похуже того, что наверху, но мне оно приходилось больше по нутру; тут меня беспрестанно не теребили дети. Кормили меня так же хорошо, как наверху, даже еще получше! У меня была своя собственная подушка; там тоже стояла печка; вот уже в такое холодное время лучше ее ничего нет на свете! Я забиралась, бывало, под нее, когда была поменьше ростом. Ах! она и до сих пор мне иногда снится. Вон! вон!..
– “Разве печка в самом деле так красива?” – спросил снежный болван. – “Похожа ли она на меня?”
– “Совсем наоборот! Она черная как ворон, у нее шея с медным барабаном. Она столько ест дров, что у нее изо рту пышет огонь. Надо держаться от нее в стороне, а то, пожалуй, опалит шерсть. Вот тебя, болвана, она может мигом превратить в чистую воду”.
– “Скажи, Барбос, отчего же ты оставил это дивное создание?” (Болвану казалось, что печь должна быть существом женского пола!) “Как же ты мог расстаться с таким местом?”
– “А вот как это случилось: я укусил младшего барчонка в ногу за то, что он отпихнул от меня кость, которую я глодал. И так, кость за кость! Меня выгнали за дверь и привязали вот тут на цепи. Да, видно на меня за это очень рассердились, потому что с тех самых пор я все здесь, и голос даже потерял; слышишь, как я охрип: вон! вон!.. Я больше не могу говорить, как все другие собаки: ваф! ваф!..
Снежный болван перестал уже слушать рассказ собаки; он все смотрел в нижний этаж, в комнату, где жила ключница; там стояла печка на своих четырех чугунных ногах, и была такой же величины, как снежный болван.
– “Боже! что это со мною делается? Как у меня внутри, там, что-то странно трещит!” – сказал он. – “Неужели я никогда туда не попаду? И неужели мое невинное желание никогда не исполнится?.. Мне надо туда попасть, мне надо к ней прислониться, хотя бы даже пришлось проломить окошко”.
– “Пустое желание, ты не можешь и не должен этого желать! – сказала цепная собака. – Если б ты подошел к печке, так тотчас лее убрался бы… Вон! вон! безмозглый!
– Я и без того, кажется, убираюсь вон! – возразил снежный болван, – мне кажется, я таю”.
Весь день снежный болван смотрел в окошко. В сумерки комната показалась еще заманчивее; печка светила хотя и ярко, однако ж, не так, как солнце и месяц; печка может только светить, когда у ней глотка набита дровами. Когда отворяли и запирали дверь в комнату, у ней каждый раз изо рту вылетало пламя, – у печки была уже такая привычка, – пламя вспыхивало красным огнем по белому лицу снежного болвана и сияло отливом на его груди.
– “Ах! мне больше этого не вынести, у меня текут слезы, когда она вытягивает свой язык!” – говорил болван.
Наконец печку закрыли. Ночь была темная и длинная, но снежному болвану она не казалась длинна: он стоял погруженный в свои собственные мысли, которые мерзли так, что даже трещали.
На другой день утром окна подвальной квартиры были покрыты самыми прелестными ледяными узорами и цветами, каких только может желать снежный болван, но они собою затмили печь. Стекла целый день не оттаивали, и он не мог видеть печку, которую представлял себе таким милым женским существом. У него внутри и около него хрустело и скрипело; был как раз такой мороз, какому должен радоваться только снежный болван. Но он не радовался – да и как мог он радоваться, не видя более печки!
Бедный болван захворал ужасной болезнью: у него была тоска по печке!
– “Это плохая болезнь” – сказала цепная собака… – “Я сама страдала этой болезнью, но пересилила ее. Вон! Вон! Лучше из памяти вон!.. Однако-же у нас будет перемена погоды! “- прибавила она.
И в самом деле, погода переменилась: наступила оттепель.
Снежный болван таял. Он уж ничего не говорил и не жаловался, – а это самый верный признак разрушения сил.
В одно утро он совсем растаял. И вот там, где он стоял, теперь торчала палка, с железной печной кочергою наверху.
– “А!.. вон оно что!.. теперь-то я понимаю, от чего у снежного болвана была такая сильная тоска по печке!..” – сказала цепная собака. “Итак, у снежного болвана был во чреве печной скребок! – Так вот что у него внутри шевелилось!” – При этом размышлении собака жалобно завыла… – Ну, что-же делать? Всему конец. Теперь это прошло, вон! вон!..” – На дворе уже стояла весна!.. Вскоре и цепная собака забыла про снежного болвана.




Снежный болван